Зависть и благодарность. Исследование бессознательных источников. Глава-5, часть-4. Мелани Кляйн

  •  
  • 8
  •  
  •  
  • 1
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
    9
    Поделились

Сейчас я хочу обратиться к пациенту-мужчине и рассказать сон, который имел сильное воздействие на то, чтобы заставить его признать не только деструктивные импульсы к аналитику и матери, но и зависть как очень специфический фактор в своем отношении к ним. До этого с сильными чувствами вины он уже осознал до определенной степени свои деструктивные импульсы, но пока еще не осознавал завистливые и враждебные чувства, направленные против творческих способностей аналитика и своей матери в прошлом. Однако он осознавал, что испытывает зависть к другим людям и что, помимо хороших отношений с отцом, у него также были чувства соперничества и ревности. Этот сон принес ему гораздо большее понимание своей зависти к аналитику и пролил свет на его ранние желания обладать всеми женственными атрибутами матери.

Во сне пациент рыбачил; он не знал, следует ли ему убить рыбу, которую он поймал, чтобы съесть ее, однако он решил положить ее в корзинку, пока она не умрет. Корзинка, в которой он нес рыбу, была женской корзинкой для белья. Рыба внезапно превратилась в красивого младенца, причем в одежде ребенка было что-то зеленое. Затем он заметил — и в этот момент почувствовал себя очень озабоченным, — что у младенца торчат кишки, т. к. они были повреждены крючком, который тот проглотил, будучи рыбой. Ассоциация на зеленое оказалась обложкой книг «Международной психоаналитической библиотеки», и пациент заметил, что рыба в корзине заменяла одну из моих книг, которую он, очевидно, перед этим украл. Последующие ассоциации однако, показали, что книга была не только моей работой и моим ребенком, но замещала и меня саму. То, что я проглотила крючок, т. е. наживку, выражало его чувства, что я думаю о нем лучше, чем он того заслуживает, и не осознаю, что в его отношениях ко мне проявляются также и очень деструктивные его части. Хотя пациент пока еще не мог полностью признать, что То, как он относится к рыбе, младенцу и ко мне, означает разрушение меня и моей работы из зависти, бессознательно он понимал это. Я также проинтерпретировала, что корзина для белья в этой ситуации выражает его желание быть женщиной, иметь детей и лишить их свою мать. Результатом этого шага по интеграции был сильный приступ депрессии, вызванный его встречей с агрессивным компонентом своей личности. Хотя предвестники этого и раньше появлялись в его анализе, в тот момент он пережил это как шок и ужас от самого себя.

На следующую ночь пациенту приснилась щука, с которой у него ассоциировались киты и акулы, но во сие он не чувствовал, что щука — опасна. Она была старой, выглядела усталой и измученной. Там еще был китенок, и пациент вдруг предположил, что китенок не сосет щуку или кита, но сосет свою шкуру, и это защищает его от нападения других рыб. Пациент осознал, что это объяснение было защитой от чувства, что он сам был китенком, а я была старой и измученной щукой, потому что он так плохо отнесся ко мне во вчерашнем сне и чувствовал, что высосал меня дочиста. Это превратило меня не только в поврежденный, но и в опасный объект. Другими словами, персекуторные и депрессивные тревоги вышли на поверхность; щука, ассоциировавшаяся с китами и акулами, выражала персекуторные аспекты, в то время как ее старое и измученное обличье выражало чувство вины пациента из-за вреда, который он нанес и продолжал наносить мне.

Сильная депрессия, которая последовала за этим инсайтом, продолжалась несколько недель более или менее непрерывно, но не мешала работе или семейной жизни пациента. Он описывал эту депрессию, как отличающуюся от того, что он испытывал раньше, и как намного более глубокую. Импульс к репарации, выражавшийся в физической и душевной работе, усилился благодаря депрессии и проложил дорогу к ее преодолению. Результаты этой фазы анализа были очень заметны. И в тот момент, когда депрессия после проработки исчезла, пациент был убежден, что он никогда не будет смотреть на себя прежними глазами, и этот новый взгляд больше не подразумевал чувства уныния, а означал большее знание себя и большую терпимость к другим. Анализ достиг того, что был сделан важный шаг в интеграции, связанный с тем, что пациент смог взглянуть в лицо своей психической реальности. В ходе его анализа, однако, были моменты, когда он не мог сохранять эту установку, поскольку очевидно, что проработка — это постепенный процесс.

Хотя его наблюдения и суждения о людях и раньше были вполне нормальны, в результате этой фазы лечения возникло заметное улучшение. Следующим последствием было то, что воспоминания детства и отношения с сиблингами с силой поднялись на поверхность и повели его назад, к ранним отношениям с матерью. Во время состояния депрессии, на которое я ссылалась, ему удалось вернуть во многом утраченное удовольствие от анализа и интерес к нему; он полностью восстановил их, когда депрессия прошла. Вскоре он принес сон, который, как он сам считал, говорит об умалении аналитика, но который при анализе превратился в выражение сильного обесценивания. Во сне он имел дело с мальчиком-правонарушителем, но не был доволен тем, как себя вел. Отец мальчика предложил довезти пациента на машине, куда тому нужно. А он стал замечать, что его увозят все дальше и дальше от того места, куда он хотел попасть. Через некоторое время он поблагодарил отца и вышел из машины; но он не заблудился, потому что сохранил, как обычно, чувство общего направления. Проходя, он глядел на довольно необычное здание, которое, как он думал, подходило для выставки, но не для жилья. Его ассоциации связали это с одним из аспектов моей внешности. Затем он сказал, что у здания были два крыла, и он вспомнил выражение «брать кого-то под крыло». Он понял, что мальчик-правонарушитель, к которому он проявил интерес, был он сам, и продолжение сна показывало, почему он был правонарушителем:

когда отец, представлявший аналитика, увозил его все дальше и дальше от места назначения, это выражало сомнения, которые он использовал для обесценивания меня: он спрашивал, везу ли я его в правильном направлении, нужно ли заходить так глубоко, и не нанесу ли я ему вреда. Когда он сослался на свое чувство направления и на то, что он не чувствует себя заблудившимся, это подразумевало нечто, противоположное обвинению против отца мальчика (аналитика): он знал, что анализ очень ценен для него, и что это его зависть ко мне привела к возникновению сомнений.

Он также понял, что интересное здание, в котором он не хотел бы жить, представляло аналитика. С другой стороны, он чувствовал, что, анализируя его, я беру его к себе под крыло и защищаю от его конфликтов и тревог. Сомнения и обвинения в мой адрес во сне использовались как обесценивание и относились не только к зависти, но и к его отчаянию из-за зависти и его чувству вины из-за своей неблагодарности.

Была еще одна интерпретация этого сна, которая также подтвердилась последующими и которая была основана на том факте, что в аналитической ситуации я часто заменяла отца, затем, быстро превращаясь в мать, временами представляла обоих родителей одновременно. Эта интерпретация была обвинением отца за то, что он вел в неправильном направлении, и была связана с его ранним гомосексуальными влечением к отцу. Это влечение оказалось, по данным анализа, связанным с интенсивными чувствами вины, поскольку я смогла показать пациенту, что сильная отщепленная зависть и ненависть к матери и ее груди внесла вклад в его обращении к отцу, и что его гомосексуальные желания были враждебным союзом против матери. Обвинение, что отец вел его в ложном направлении, связалось с общим чувством, которое мы так часто обнаруживаем у пациентов, что ом был соблазнен к гомосексуальности. Здесь мы видим проекции собственных желаний пациента на своего родителя.

Анализ его чувства вины имел различные результаты: он стал испытывать большую любовь к своим родителям, он также понял — и эти два факта тесно связаны, — что есть компульсивный элемент в его потребности репарации. Чрезмерная идентификация с поврежденным в фантазии объектом — первоначально матерью — нарушила его способность к полному наслаждению и поэтому до определенной степени обеднила его жизнь. Стало ясно, что даже в своих ранних отношениях с матерью, хотя не было оснований сомневаться, что он был счастлив в ситуации сосания, он не мог полностью наслаждаться ею из-за своего страха истощить грудь или лишиться ее. С другой стороны, препятствие наслаждению стало причиной обид и возросшего чувства преследования. Это пример того процесса, который я описала в предыдущем разделе, посредством которого на ранних стадиях развития вина — и в особенности вина из-за деструктивной зависти к матери и аналитику — может заменяться на преследование. Через анализ первичной вины и соответствующее уменьшение депрессивной и персекуторной тревог, его способности к наслаждению и благодарности значительно выросли.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста(не более 20 слов) и нажмите Ctrl+Enter

(Visited 11 times, 1 visits today)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.