Часть 2. Заметки о некоторых шизоидных механизмах. Мелани Кляйн

  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Часть 2. Заметки о некоторых шизоидных механизмах.
Мелани Кляйн.

Связь депрессивной позиции с параноидно-шизоидной позицией

Сейчас я бы хотела более детально рассмотреть шаги в развитии младенца. Ранее я описала тревоги, механизмы и защиты, характерные для нескольких первых месяцев жизни. С интроекцией целостного объекта, примерно во второй четверти первого года, происходят заметные шаги в интеграции. Это предполагает важные изменения в отношении к объекту. Любимые и ненавистные аспекты матери ощущаются уже не настолько отделенными друг от друга, в результате чего возрастает страх потери, сходные с гореванием состояния и сильное чувство вины, поскольку теперь агрессивные импульсы переживаются направленными на объект любви. На передний план выходит депрессивная позиция. В свою очередь, переживание депрессивных чувств приводит к большему пониманию психической реальности и лучшему восприятию внешнего мира, а также синтезу внутренних и внешних ситуаций, увеличивая тем самым интеграцию эго.

Побуждение осуществить возмещение (reparation), выходящее на передний план на этой стадии, может быть рассмотрено как следствие возросшего понимания психической реальности и увеличения способности к синтезу, что обеспечивает более реалистичный ответ на переживания печали, вины и страха потери вследствие агрессии против любимого объекта. Побуждение возмещать и защищать поврежденный объект подготавливает почву для приносящих большее удовлетворение объектных отношений и сублимаций, что в свою очередь увеличивает синтез и интеграцию эго.

В течении второй половины первого года младенец совершает фундаментальные шаги по проработке депрессивной позиции. Однако, шизоидные механизмы всё еще остаются в силе, пусть в видоизмененной форме и в меньшей степени. Проработка персекуторной и депрессивной позиций продолжается несколько первых лет детства и играет важнейшую роль в инфантильном неврозе. По мере прохождения этого процесса тревоги ослабевают, объекты становятся менее идеализированными и менее пугающими, а эго приобретает большую целостность. Все эти изменения связаны с ростом восприятия реальности и адаптации к ней.

Если развитие в период параноидно-шизоидной позиции затруднено, а младенец не может — по внутренним или внешним причинам — справиться с воздействием депрессивных тревог, возникает порочный круг. Если страх преследования и соответственно шизоидные механизмы слишком сильны, то эго не способно проработать депрессивную позицию. Это приводит к регрессии эго на параноидно-шизоидную позицию и усиливает ранние страхи преследования и шизоидные явления. Таким образом устанавливается основа для различных форм шизофрении в последующей жизни, поскольку когда происходит такая регрессия происходит не только укреплений точек фиксации на параноидно-шизоидной позиции, но и нависает опасность состояний дезинтеграции. Другим вариантом может быть усиление депрессивных черт.

Внешние переживания конечно же имеют огромную важность в этих преобразованиях. Так например, в случае пациента с депрессивными и шизоидными качествами анализ вскрыл его ранние переживания в раннем детстве: на некоторых сессиях имели место физические ощущения в горле и органах пищеварения. Этот пациент в четырехмесячном возрасте был внезапно оставлен матерью в связи с ее болезнью. Он не видел ее четыре недели. Вернувшись она нашла ребенка сильно изменившимся. Раньше он был живым ребенком, заинтересованный своим окружением, теперь же, как казалось, этот интерес пропал. Он стал апатичным. Он довольно легко принял заменяющую грудное молоко пищу и фактически никогда не отказывался от еды. Однако он нисколько не поправлялся, а даже терял вес и имел проблемы с пищеварением. Только к концу первого года, когда была предложена другая еда, произошел хороший физический прогресс.
Анализ пролил свет на влияние этих переживаний на его развитие в целом. Его мировоззрение и установки во взрослой жизни были основаны на паттернах, установленных на этой ранней стадии. Например, мы вновь и вновь обнаруживали его тенденцию подвергаться влиянию других людей в неизбирательной манере — фактически с жадностью беря всё, что бы ни предлагалось — наряду с сильным недоверием в течении процесса интроекции. Этот процесс постоянно нарушался тревогой, увеличивающей его жадность.

Рассматривая этот материал в целом, я пришла к выводу, что к тому времени, когда имели место внезапная потеря груди и матери, пациент уже в некоторой степени установил отношение с целостным (completed) хорошим объектом. Нет сомнений в том, что он уже вступил в депрессивную позицию, но не смог успешно пройти её и в связи с этим регрессивно укрепилась параноидно-шизоидная позиция. Это проявилось в "апатии", последовавшей за периодом, в течении которого ребенок проявлял живой интерес к своему окружению. Тот факт, что он достиг депрессивной позиции и интроецировал целостный объект подтверждает ряд качеств его личности. Он действительно обладал сильной способностью любить и огромным томлением по хорошему и целостному объекту. Характерной особенностью его личности было желание любить людей и доверять им, бессознательное стремление вновь обрести и восстановить хорошую и целостную грудь, которой он обладал и, которую потерял.

Связь между шизоидными и маниакально-депрессивными явлениями

Колебания между параноидно-шизоидной и депрессивной позицией — это обычные явления, являющиеся частью нормального развития. Поэтому вряд ли можно четко отделить две эти стадии развития. Изменения в ходе развития постепенны, феномены же обоих позиций в течении некоторого времени и до некоторой степени остаются взаимодействующими и взаимопереплетающимися. При аномальном развитии это взаимодействие по-видимому влияет на клиническую картину некоторых форм шизофрении и маниакально-депрессивного психоза.

Чтобы проиллюстрировать эту связь я коротко коснусь материала случаев. Я не хотела бы представлять здесь историю случая, поэтому я выбрала лишь некоторые части материала, имеющие отношение к рассматриваемой теме. Пациентка, о которой я сейчас думаю, была случаем маниакально-депрессивного расстройства (таким образом ее диагностировал не один психиатр) со всеми характерными для этого нарушения характеристиками: смена депрессивных и маниакальных состояний; сильные суицидальные тенденции, приводящие к повторению суицидальных попыток и различные другие маниакальные и депрессивные проявления. В курсе ее анализа была достигнута стадия, на которой произошло действительное и значительное улучшение. Был не только остановлен цикл смены состояний, но также произошли некоторые фундаментальные изменения в ее личности и объектных отношениях. Возросла продуктивность в различных областях ее жизни, а также способность испытывать действительные чувства счастья (не маниакального типа). Затем, вследствие внешних обстоятельств, наступила другая стадия анализа. В течении этой последней стадии, которая продолжалась в течении нескольких месяцев анализа, она сотрудничала со мной в особой манере. Она регулярно приходила на аналитические сессии, довольно свободно ассоциировала, рассказывала сновидения и другой материал для анализа. Однако эмоционального отклика на мои интерпретации не было, вместо этого присутствовало некоторое презрение к ним. Она крайне редко сознательно подтверждала сказанное мной. Однако материал, который мои интерпретации продуцировал, свидетельствовал об их бессознательном влиянии. Сильное сопротивление, проявившееся на этой стадии, по-видимому, исходило от одной части личности, в то время как другая ее часть реагировала на аналитическую работу. Части ее личности не только не вступали в сотрудничество со мной, но, как казалось, и друг с другом. Тогда анализ не смог помочь пациентке осуществить синтез. На этой стадии она решила завершить анализ и назначила дату последней сессии. На это решение, надо отметить, существенно повлияли внешние обстоятельства.
На своей последней сессии она рассказала следующее сновидение: во сне присутствовал слепой человек, весьма обеспокоенный своей слепотой, который успокаивал себя прикасаясь к платью пациентки и обнаруживая, что оно застегнуто. Платье в ее сне напомнило ей одно из ее детских платьев, которое застегивалось до самого горла. С некоторым сопротивлением она сказала, что слепым человеком была она сама, а относительно застегнутого по горло платья она заметила, что она вновь вошла в свою "шкуру". Я сказала пациентке, что во сне она бессознательно выразила слепоту к своим собственным трудностям и, что ее решение касательно окончания ее анализа, а также обстоятельства ее жизни не согласовывались с ее бессознательным знанием. Это также было видно по ее словам, что она вошла в свою "шкуру", что, по-видимому, означало отдаление от себя — хорошо известная ей по предыдущим стадиям анализа установка. Таким образом и бессознательный инсайт и некоторое сотрудничество на сознательном уровне (осознание, что слепой человек — это она и, что она входит в свою "шкуру") проистекает лишь из изолированных частей ее личности. И действительно интерпретация этого сновидения не имела эффекта и не изменила решения пациентки закончить анализ именно этой сессией.[20]

Природа определенных трудностей, встреченных в этом анализе, стала более понятной в течении последних месяцев, предшествующих прерыванию лечения. Это была смесь шизоидных и маниакально-депрессивных свойств, которые послужили детерминантами ее болезни. В процессе анализа — даже на его ранних стадиях, когда депрессивные и маниакальные состояния были выраженными — депрессивные и шизоидные механизмы порой появлялись одновременно. Так например бывали сессии, когда пациентка была глубоко депрессивна, полна самоупреков и чувств ничтожности; у нее больше не было слез, а ее позы выражали отчаяние; и несмотря на это, когда я проинтерпретировала эти эмоции, она сказала, что не чувствует этих эмоций вовсе. После чего она корила себя за отсутствие чувств, за то, что она совершенно пуста. В этих сессиях было бегство идей, причем мысли, как казалась, были разорванными, а их выражение бессвязным.
Интерпретации бессознательных причин, лежащих в основании таких состояний, порой приводили к тому, что на последующих сессиях эмоции и депрессивные тревоги выражались полнее, а мысли и речь становились более связной.

Эта тесная связь между депрессивными и шизоидными явлениями проявлялась на протяжении всего анализа, однако стала выраженной в течении последней стадии, предшествующей только что описанному прерыванию лечения.

Я уже упоминала о связи параноидно-шизоидной и депрессивной позиций в процессе развития. Теперь встает вопрос является ли эта связь основой для соединения этих качеств в маниакально-депрессивных расстройствах, а также шизофренических расстройств. Если эта предварительная гипотеза будет подтверждена, то отсюда вытекает вывод о более тесной связи в процессе развития между маниакально-депрессивными и шизофреническими расстройствами, чем предполагалось до сих пор. Мы также должны принять во внимание случаи, в которых крайне трудно осуществить дифференциальный диагноз, например между меланхолией и шизофренией. Я была бы очень благодарна коллегам, имеющим богатый материал для психиатрического наблюдения, если бы они пролили свет на этот вопрос.

Некоторые шизоидные механизмы

Существует общее согласие, что шизоидные пациенты более трудны для анализа, чем пациенты маниакально-депрессивного типа. Их замкнутость, безэмоциональное отношение, нарциссические элементы в их объектных отношениях (о которых я упоминала ранее), отчужденная враждебность, которая пропитывает отношение к аналитику создает очень трудный тип сопротивления. Я считаю, что процессы расщепления существенно объясняют их неуспех (failure) в контакте с аналитиком и недостаток \ отсутствие ответа на интерпретации аналитика. Такой пациент чувствует себя отчужденным и посторонним и эти чувства соответствуют впечатлению аналитика о недоступности важных частей личности пациента и его эмоций. Пациенты с шизоидными свойствами могут сказать: "Я слышу то, что вы говорите. Возможно вы правы, но это не имеет для меня смысла". Или они могут сказать, что они не здесь. В таких случаях выражение "не имеет смысла" не подразумевает активное отвержение интерпретации, но утверждает, что части личности и эмоций отщеплены. Таким образом эти пациенты не могут использовать интерпретацию; они не могут ни принять, ни отвергнуть ее.

Я коротко проиллюстрирую процессы, лежащие в основание таких состояний, материалом из анализа одного пациента. Однажды он начал сессию с рассказа мне о том, что он чувствует тревогу, но не знает почему. Затем он сравнил себя с более успешными и удачливыми людьми. Эти замечания также касались и меня. Проявились очень сильные чувства фрустрации, зависти и обиды. Когда я проинтерпретировала (я приведу здесь лишь суть сказанного мной), что эти чувства были направлены против аналитика и, что он хотел разрушить меня, его настроение внезапно изменилось. Тон его голоса стал монотонным, медленным и невыразительным голосом он сказал, что чувствует себя отделенным от ситуации. Он сказал, что моя интерпретация кажется ему правильной, но не имеющий значения. Фактически он уже не имел каких-либо желаний, поэтому не стоит о чем-либо беспокоиться.

Мои последующие интерпретации касались причин такого изменения настроения. Я сказала, что в момент моей интерпретации угроза разрушения стала весьма реальной для него и тотчас же возник страх потерять меня. Вместо переживаний вины и депрессии, которые на определенных стадиях его анализа обычно возникали после таких интерпретаций, он пытался справиться с этими опасностями посредством расщепления. Как мы знаем, под давлением амбивалентности, конфликта и вины пациент часто расщепляет фигуру аналитика; затем в какие-то моменты он может быть объектом любви, а в какие-то — объектом ненависти. Или же отношения с аналитиком могут быть расщеплены таким образом, что аналитик остается хорошей (или плохой) фигурой, а какой-то другой человек становится противоположной фигурой. В данном случае пациент отщепил те части себя (или своего эго), которые он переживал как несущие опасность и враждебные по отношению к аналитику. Свои деструктивные импульсы на объект он обратил на свое эго, в результате чего эти части эго временно прекратили свое существование. В бессознательной фантазии произошло уничтожение частей собственной личности. Этот специфический механизм поворота деструктивного импульса против части собственной личности и последующее рассеивание эмоций удержали тревогу в латентном состоянии. Моя интерпретация этих процессов вновь изменила настроение пациента. Он стал эмоциональным, сказал, что чувствует себя готовым заплакать, депрессивным, но и более интегрированным; затем он также выразил чувство голода.[21]

Насильственное расщепление и разрушение части личности под влиянием тревоги и вины, исходя из моего опыта, является основным шизоидным механизмом. Давайте рассмотрим другой пример: пациентке приснилось, что она должна быть с опасной девочкой, которая стремится кого-нибудь убить. Пациентка пытается повлиять на ребенка и контролировать ее и для ее же пользы вызвать у нее признание; однако не преуспевает в этом. В сновидении также появляюсь я и пациентка чувствует, что я могу помочь ей справиться с ребенком. Затем пациентка вешает девочку на дерево, чтобы напугать ее и предотвратить возможный вред с ее стороны. Затем пациентка решает потянуть веревку и убить ребенка и в этот момент она просыпается. В последней части сновидения аналитик также присутствовал, но оставался бездействующим.

Я хочу представить здесь лишь суть тех выводов, которые я почерпнула из анализа этого сновидения. В этом сновидении личность пациентки была разделена на две части: опасный, неконтролируемый ребенок — с одной стороны, и личность, которая пытается повлиять на нее и контролировать ее. Ребенок конечно же также представляет различные фигуры детства, но в этом контексте девочка в основном представляет одну из частей Я пациента. Другой вывод заключается в том, что аналитик был тем, кого собирался убить ребенок; и моя роль в сновидении отчасти состояла в предотвращении этого убийства. Убийство ребенка — к которому пациент должен прибегнуть — представляет уничтожение части собственной личности.
Возникает вопрос, как шизоидные механизмы уничтожения части Я связаны с вытеснением, которое, как мы знаем, направлено против угрожающих импульсов. Однако я не буду заниматься здесь этой проблемой.

Изменения настроения в ходе сессий конечно же не всегда столь драматичны, как это было в первом случае. Однако я вновь и вновь обнаруживаю, что интерпретации специфических причин расщепления приводят к синтезу. Такие интерпретации должны быть соотнесены с текущей ситуацией переноса, хотя и связь с прошлым конечно же не должна исключаться. Интерпретации должны также содержать отсылку к деталям тревожной ситуации, которые побуждают эго регрессировать до шизоидных механизмов. В результате подобных интерпретаций наступает синтез, который сопровождается депрессией и различного рода тревогами. Такие наплывы депрессии постепенно — вслед за возрастающей интеграцией — приводят к снижению шизоидных явлений, а также к фундаментальным изменениям объектных отношений.

Латентная тревога и шизоидные пациенты

Я уже упоминала о недостатке / отсутствии эмоций, который делает шизоидных пациентов не откликающимися. Это сопровождается отсутствием тревоги. Следовательно отсутствует важный источник поддержки аналитической работы. С другими типами пациентов с сильной манифестной или латентной тревогой опыт ослабления тревоги посредством интерпретации укрепляет их способность сотрудничать в анализе.

Такое отсутствие тревоги у шизоидных пациентов является кажущимся, ведь шизоидные механизмы подразумевают рассеивание (dispersal) эмоций, в том числе тревоги, но эти рассеянные элементы всё ещё существуют в пациенте. Такие пациенты имеют определенную разновидность латентной тревоги, которая сохраняется в не проявленном состоянии посредством рассеивания. Переживания дезинтеграции, неспособности переживать эмоции, потери объектов фактически эквивалентны тревоге. Это становится очевидным с достижениями в способности к синтезу. Огромное облегчение, которое пациент переживает благодаря этому, проистекает не из чувства, что его внутренний и внешний миры стали более интегрированными, а из чувства их возврата к жизни. В такие моменты возникает впечатление, что когда эмоции отсутствовали, отношения были смутными и неопределенными, а части собственной личности ощущались потерянными — всё казалось мертвым. Эти переживания — есть эквивалент тревоги весьма серьезной природы. Эта особого рода тревога, которая, по-видимому, посредством рассеивания с самого начала сохранялась в латентном состоянии, существенно отличается от латентной тревоги других типов пациентов.
Интерпретации, нацеленные на синтезирование расщепления в Я, включая рассеивание эмоций, делают возможным постепенное переживание тревоги как таковой, хотя в течении длительного промежутка времени фактически мы может примирить лишь содержание идей (ideational contents), но не может извлечь тревожные чувства.

Я обнаружила, что интерпретации шизоидных состояний предъявляют особые требования к нашей способности выражать интерпретации в интеллектуально ясной форме с установлением связей между сознательным, предсознательным и бессознательным. Эта цель, наряду с другими, конечно же присутствует всегда, однако она имеет особую важность в те моменты, когда эмоции пациента не доступны и мы обращаемся только к его интеллекту.
Некоторые из данных мною советов возможно в некоторой степени также применимы для техники анализа шизофренических пациентов.

Выводы

Я бы хотела суммировать некоторые выводы, представленные в данной статье. Одним их моих основных посылов было утверждение, что в течении нескольких первых месяцев жизни тревога в основном переживается как страх преследования, который содействует появлению некоторых механизмов и защит, характерных для параноидно-шизоидной позиции. Среди этих защит выступают механизмы расщепления внутренних и внешних объектов, эмоций и эго. Эти механизмы и защиты — есть часть нормального развития, и в то же самое время формируют основу для шизофренического расстройства. Я описала процессы, лежащие в основании идентификации через проекцию (identification by projection) как комбинацию расщепления частей Я и проекции их на другую личность и некоторые воздействия такой идентификации на нормальные и шизоидные объектные отношения. Начало депрессивной позиции — есть поворотный момент, который может быть затруднен регрессией к шизоидным механизмам. Я также высказала предположение о тесной связи между маниакально-депрессивными и шизоидными расстройствами, основанными на взаимодействии параноидно-шизоидной и депрессивной позиций.

Приложение

Анализ Фрейдом случая Шребера[22] содержит богатый материал, крайне релевантный к теме данной статьи, однако здесь я хотела бы выделить лишь несколько заключений.
Шребер ярко описал расщепление души его врача Ф. (Flechsig) (любимая им и преследующая его фигура). В одно время "душа Ф." представляла собой систему "секторов души", расщепленную на от 40 до 60 секторов. Эти души оставались множественными до тех пор пока они не стали "негативным раздражителем" и, в результате нападения Бога, существование души продолжилось "лишь в одном или двух обликах (shapes)". Шребер также сообщил, что фрагменты души Ф. медленно теряли свои интеллект и силу.

Один из выводов Фрейда касательно анализа этого случая состоял в том, что преследователь был расщеплен на Бога и доктора Ф. и, что они представляли отца и брата пациента. В обсуждении различных форм галлюцинаций (delusions) Шребера о разрушении мира Фрейд утверждал: "В любом случае конец мира наступал вследствие конфликта между ним и доктором Ф. или согласно этиологии, взятой на вооружение во второй фазе его иллюзии, в результате нерасторжимой связи, которая возникла между ним и Богом…"

Принимая во внимаю представленные в этой главе гипотезы я считаю, что разделение души Ф на множество душ — это не только расщепление объекта, но и проекция чувства Шребера, что его эго расщеплено. Здесь я лишь упомяну о связи таких процессов расщепления с процессами интроекции. Из этого вытекает вывод, что Бог и Доктор Ф. также представляют собой части Я Шребера. Конфликт между Шребером и доктором Ф., которому Фрейд приписал основную роль в галюцинации разрушения мира, нашел выражении в нападении Бога на души доктора Ф. С моей точки зрения это нападение представляет собой уничтожение одной частью Я своих других частей. Я утверждаю, что здесь в силу вступают шизоидный механизм. Тревоги и фантазии об внутреннем разрушении и дезинтеграции эго тесно связаны с этим механизмом, спроецированным на внешний мир и лежащим в основании иллюзий его разрушения.

Относительно процессов, которые лежат в основании "мировой катастрофы" параноика Фрейд пришел к следующим заключениям: "Пациент изъял из людей своего окружения и внешнего мира, в целом, либидозный катексис, который до этого был направлен на них. Вследствие этого всё стало для него индифферентным и к нему не относящимся, что было объяснено посредством вторичной рационализации. Конец мира — это проекция этой внутренней катастрофы; поскольку его субъективный мир, с изъятием из него любви, "умер". Это объяснение касается нарушения в объектном либидо и последующего срыва в отношении с людьми и внешним миром. Фрейд также рассмотрел другой аспект этих нарушений. Он пишет: "Теперь мы не может не заметить возможность того, что нарушения либидо могут влиять на эго-катексисы (egoistic cathexes); при этом важно учитывать и обратную возможность — а именно, что вторичные процессы, вызванные нарушением либидо, могут быть следствием аномальных изменений в эго. И действительно весьма вероятно, что процессы такого рода являются характерной особенностью психозов". Два последних предложения связывают объяснение Фрейдом "мировой катастрофы" и высказанную мною гипотезу. Аномальные изменения в эго вытекают из чрезмерных процессов расщепления в раннем эго. Эти процессы сложным образом связаны с инстинктивным развитием и с тревогами, к которым приводят инстинктивные желания. В свете последней теории инстинктов жизни и смерти, которая заменила концепцию эго-инстинктов и сексуальных инстинктов, нарушения в распределении либидо предполагает разделение между деструктивным импульсом и либидо. Я считаю, что лежащий в основании фантазии "мировой катастрофы" (нападение Бога на души доктора Ф.) механизм, в котором одна часть эго уничтожает другие части, подразумевает доминирование деструктивного импульса над либидо. Любое нарушение в распределении нарциссического либидо в свою очередь тесно связано с отношением к интроецированным объектам, которые (согласно моей работе) с самого начало участвуют в формировании части эго. Таким образом взаимодействие между нарциссическим и объектным либидо соответствует взаимодействию между отношением к интроецированным и внешним объектам. Если эго и интернализованные объекты переживаются как распавшиеся на куски, то младенец переживает внутреннюю катастрофу, которая распространяется и проецируется на внешний мир. Согласно гипотезе, обсужденной в данной главе, в ответ на переживание внутренней катастрофы в период инфантильной параноидно-шизоидной позиции возникают состояния тревоги, которые формируют основу для последующей шизофрении. С точки зрения Фрейда точка фиксации шизофрении находится на самой ранней стадии развития. Фрейд проводит различие между шизофренией от паранойей: "Точка фиксация при шизофрении должна быть отнесена к более раннему, чем при паранойе периоду, возможно к началу перехода от аутоэротизма к объектной любви".

Я хочу сделать еще одно заключение из анализа Фрейдом случая Шребера. Я считаю, что нападение Бога, вследствие которого души доктора Ф. были сокращены до одной или двух, было частью попытки выздоровления, поскольку благодаря уничтожению расщепленных частей эго происходило аннулирование, или можно сказать исцеление расщепления в эго. В результате сохранились лишь одна или две души, как я предполагаю, для того чтобы восстановить их интеллект и силу. Однако, эта попытка исцеления была осуществлена эго крайне деструктивными средствами: против себя и собственных спроецированных объектов.
Подход Фрейда к проблемам шизофрении и паранойи имеет фундаментальное значение. Его случай Шребера (а также статья Абрахама[23]) открыла возможность понимания психозов и лежащих в их основании процессов.

Перевод Ягнюка. К.В

Примечания

  • (Примечание к версии 1952 года) Эта статья впервые была прочитана 4 декабря 1946 года перед Британским психоаналитическим обществом, а затем опубликована в неизмененном виде, не считая нескольких несущественных изменений (а именно дополнения одного параграфа и нескольких примечаний).
  • 20.Я могу сообщить, что после некоторого перерыва анализ возобновился.
  • 21.Чувство голода свидетельствует о том, что процесс интроекции вновь под влиянием либидо. В то время как на мою первую интерпретацию страха разрушения аналитика, то есть меня, его собственной агрессией он тотчас отреагировал насильственным расщеплением и уничтожением частей собственной личности, теперь он более полно пережил эмоции печали, вины и страха потери, а также некоторое облегчение от этих депрессивных тревог. В результате снижения тревоги аналитик вновь стал хорошим объектом, которому можно доверять. Вследствие чего на передний план вышло желание интроецировать меня как хороший объект. Если бы он смог вновь построить внутри себя хорошую грудь, он бы усилил и интегрировал собственное эго, меньше бы боялся собственных деструктивных импульсов; фактически он смог бы тогда сохранить и себя и аналитика.
  • 22."Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи (Dementia paranoides)" (SE. 12)
  • 23."Психосексуальные различия между Истерией и Шизофренией" (1908)
(Visited 81 times, 1 visits today)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.